?

Log in

[sticky post] Острова

В Стране Восходящего Солнца светило застряло. Компактно слезами и кровью стекает страна. Полыни-звезды небесам было мало. В расшитых кимоно колокола. Земная ось устала и сошла. Остановите Хиросиму и Цунами. Я выйду в море, рис, свободу, на Луну. Безбрежна боль за утлыми бортами. Клыками зверя в клочья тишину. А горя пух и тает и летает. Дал трещину божественный сосуд. Таинственный народ за избранность страдает. Восхода самураи всё снесут.

С Востока слышен дальний перезвон.
Собачий вой изранил тишину.
Сквозь землю бьют японские колокола.



© Юрий Жуковский

日出づる国は輝き息を止めた
祖国はちぢこまって涙と血を流す
天空狭しとちりばめられた凍てつく星
鐘の模様の着物
地軸は疲れて狂った
広島と津波をとめよ
我は往く 海へ、田へ、自由へ、月へ
朽ちた船を落ちる、限りない痛み
獣のように静けさを噛み裂く
悲しみは羽根のように舞い消える
恩寵の杯はひび割れ
神秘の民は選ばれたものの苦しみを味わう
サムライが立ち上がり、すべてを壊し去る

東から遠く聞こえる鐘の音
静寂を破る遠吠え
地を通して響く日本の鐘

Перевод:

© Гааз Кадзуэ

Освящённая кровь

Не праздничное. РПЦ составила список профессий, несовместимых со священством. Священник не может быть связан с кровью. Священник не может быть хирургом, ибо профессия эта связана с кровью. Священник не может петь. Иеромонах Фотий - может. Исключения с благословения - возможны. Мой тишайший и скромнейший вопрос к РПЦ звучит так: "Благословение солдат, идущих на войну (за кровь "правильного" православного Христа, надо полагать, включая войну с солдатами православных соседних народов), связано с кровью?"
Ещё один круг календаря, с метрономной неизбежностью, как круг на велотреке, протяжный, драматичный, стремительный и лёгкий. День рождения у меня.

Фильм Василия Сигарева "Страна Оз". Необычайно печальная новогодняя история. Чистая попадает в Хиросиму, творение злой безбашенной Бастинды. Она отрицает Катюшу Маслову, хотя идёт за всеми, кто поманит. Священник на плакате обещает торжество Воскресенья. Чистая проходит сквозь Маслову, сквозь эстетику бардов, попадая в полную жесть. Хиросима отрицает Чистую. Она не может выжить. И лишь Роман готов после гибели Хиросимы воскреснуть, но не хватает сил освободиться от чар лени. Безумная Бастинда взрывает киоск - своё обиталище. Дух киоска отправляется в страну Оз - страну подрезанных роз, утративших букву. Мрачная Хиросима - Царство Жести, улетучивается, и Роман, через Дюдю, обретает Чистую, на первой ступени обретения. Люди в Хиросиме бесчувственны и циничны, Чистая притягивает удары, арест и травматический выстрел. Роман сомневается в чистоте Чистой, но это ступени его возможного роста. Первый серьёзный удар Безумной Бастинде наносит именно Роман - добрый, несуразный, печальный и безбашенный герой. Жёсткая сказка для взрослых, ломая каноны чёрной, развенчивающей праздничные символы комедии, заканчивается почти светло.Слова финальной песни полны не адекватной для Царства Бастинды нежности, впрочем. нежность прорывалась из всех пор с самого начала, но этого джинна усиленно гнали обратно в кувшин. Но кувшин дал трещину.

14 января 2016

Мне не больно

Балабановская картина с волшебными переходами и превращениями. Девяностые – тектонический очищающий душ, всё было легко, с рвущими картон выходами в масштаб. Радеющие за чистоту сталинской истории вытоптали девяностые, как будто их не было. Однако, они - были. Господин Мединский, фильтр, очистное сооружение, солдат кремлёвского вермахта. В донулевую эпоху, недавно, не в обнимку с бронтозаврами, творилась история. Мединский и Ко чистят собственные холодные концепции, а в этих конюшнях есть, что грести. Объявив бой амнезии советского, они провели жёсткую лоботомию свежей исторической памяти девяностых. Восхитительная Рената, которой не больно, сублимирует последнюю сказку Риты, в поисках анестезии от растоптанной истории, истории боли, истории резкого удара кислорода по окислившимся лёгким. Архитектурное бюро девяностых бросает чертежи времени в камин нулевых. Рената – воплощённая кинематографическая смерть. Нынешние косящие под живых предъявляют только свою паспортную молодость и национальность, размазывая ограниченный кислород по количественной лавине лёгких-лайт. Демонизированный тиран сидит на глиняном пьедестале, помня рационально взвешенную демократию имени Собчака и филигранную разводку Березовского. И демонстрирует отсутствие боли. Потому что чертежи сгорели, а чертёжники попали в случайные катастрофы. На краю расщелины витийствует глашатай Пионтковский. Последний самурай. Больно ли Михалкову в воспоминаниях о малиновом пиджаке? Живой, чай. Девяностые не горят. Это вас кто-то обманул. Девяностые не горят в камине нулевых. Усатый тиран сапожного семени раздуваем холодными мехами профессора Мединского. На Бал Сатаны мужчины приходят во фраках, а девушки, которым не больно, – с обнажёнными спинами. По спинам гуляют блики времени, анестезией боли. Тираническому раздутому демону на урановом подносе несут платок Фриды. Он закрывает уши, кричит, что ему не больно. Сквозь землю вином, орошающим косточки винограда, течёт барон Майгель. Ему уже не больно. А из черепа пьют историческое беспамятство.

P.S. Сухие дрова для камина формата.

13 января 2015
Нет, никогда я не был членом ПЕНа,
А в ПЕНе есть воинственные члены,
А в ПЕНЕ есть умеренные члены,
И битва есть меж пеной дней и тленом.

И члены в ПЕН приходят и уходят,
Для заседания, любви и протокола,
А с нами вот что происходит:
Мы ищем в головах раскола.

От робких, взвешенных усилий
Не уменьшается гангрена,
Как дальше жить? – спроси у пыли.
Как взвесить смерть? – спроси у ПЕНа.

Сегодня ты сжигаешь дверь,
А завтра выпьешь весь Ла-Манш,
А сквозь затылки из потерь
Восходит дробный левый марш.

Клубясь дымами лагерей,
Не встать с надломленных колен,
И пух словесных тополей
Печально взвешивает ПЕН.

Юрий Жуковский

ПЕНский коан по-русски

Хорошо быть правозащитной организацией, далёкой от политики, но невозможно.

Хорошо защищать писательские права, бороться за свободу слова и личности, против цензуры, сторонясь политики, но невозможно.

Хорошо поддерживать писателей, находящихся в тюремном заключении, испытывающих материальные трудности, либо замалчиваемых репрессивными политическими режимами, - вне политики, но...

Хорошо заниматься художественным переводом репрессированных писателей без самоцензуры по политическим мотивам невозможно.

Бороться с творцами политических репрессий творческими методами - прекрасно, но...
Главный герой телефильма Марка Захарова «Тот самый Мюнхгаузен» - барон. Он живёт в своём замке, имеет слугу, дымоход и Марту. И чудит. Он – барон, ему можно. Он одной крови, одной касты с герцогом и бургомистром.  Как минимум, истеблишмент. Он не призывает к бунту, не свергает герцога, дружит с бургомистром, пока тот не предал его. Он не произносит на площади смущающие умы речи, как Иешуа Га Ноцри. Карл занимается охотой, которая полагается ему по статусу, и рассказывает о ней… правду.  Он вводит «32 мая» для пользы городка, в услужение ему, не в знак протеста, предавая уникальный, выпавший раз за столетия шанс Марты выйти за него замуж, именно 32 мая. Григорий Горин вводит в образ два парадокса:

1. Барон на своей смерти заработал больше, чем при жизни. То есть, на продаже цветов. А на что он построил замок, содержал прислугу, праздно проводил время? Этим парадоксом автор приближает аристократа к цветочнику, истеблишмент к человеку простому (адаптация для советского зрителя).


2. Барон совершенно не умеет лгать.  В образ добавлен важный для Горина личный мотив. Его «правда» волшебно материализуется («блистательная феерия» - шедевр!). Его правда не потрясает основы, а война с Англией компенсирует отсутствие войны с властями городка.

Конфликт – в противопоставлении личной правды общей. При этом принято утверждать, что барон – глубокая личность, оригинальный философ. Личность поедает Марту, жену и сына, не производит ничего, кроме удивительных баек (они же – чудо), но никто не уверовал в него и не пошёл за ним. Философской системой полёты во сне и наяву и изобретение одного дня в календаре (а не целого календаря, например) не назовёшь.

Может быть, цветочник Мюллер и есть его альтер эго? Торгующее величием вымышленной личности?

Говорят, Григорий Горин хотел сделать из Мюнхгаузена шута. Тема шута была очень значимой для него.  Шут при Петре I, еврейский шут при Нероне (незаконченное произведение). В фильме получился аристократ, серьёзный, печальный человек, за мягкой иронией которого можно спрятать любые эвфемизмы. Парадоксы Горина сделали из хитреца-барона прямолинейного правдолюба, загубившего свою жизнь, жизнь Марты, которая оказалась слишком слабой, чтобы поверить в то, что подаренная городку дата важнее их свадьбы (Марта – большая индивидуалистка, чем Карл); но волшебно примирившего всё лестницей  в небо. Друг-бургомистр предал бескомпромиссность барона ради должности, но барон доверяет ему управление собственной посмертной славой, ему и любовнику жены. Разрыв с другом происходит не сразу, а только тогда, когда бескомпромиссность полёта на Луну отринула земные компромиссы.

И фигура барона одиноко торчит над ватерлинией, потому что ватерлиния на это согласна.

А вы спрашиваете, почему Марк Анатольевич Захаров присягнул на верность обоим президентам (герцогам), каждому по отдельности. Зато чудит истеблишмент в своём Замке, так, как ему хочется.
Политика ЖЖ при Мамуте - чистое издевательство, "опускание" ранее успешных аккаунтов "ниже плинтуса", при полумёртвом состоянии ресурса. Неявная техническая цензура, агрессивная коммерция, в связке с попсовым контентом, работа на избранных ранее лидеров. Единственное объяснение - выжать из конвульсий все коммерческие остатки и бросить мертвеца окончательно.

«Тот самый Мюнхгаузен»

Телевизионный фильм Марка Захарова «Тот самый Мюнхгаузен» давно уже отлился в бронзе, оброс легендами и штампами. Картину зачем-то снимали в Германии, а городке Вернигероде, принято считать, что для аутентичности. Собственно, замок и городок не играют в фильме никакой смысловой или драматургической роли. Теле/кино режиссура Марка Захарова в «Мюнхгаузене» сродни наивной живописи, проезд на коне или падение со стены можно было снять в городке Эстонии или замке Западной Украины. Вернигероде интересует режиссёра как открыточный фон. Марк Анатольевич перенёс театральные мизансцены в интерьеры, собирая из них телеспектакль.

Структурно «Тот самый Мюнхгаузен» держится на глазах Олега Янковского. В глазах актёра была инфернальная загадочность, которую камера эксплуатирует нещадно. Сам Олег Иванович говорил, что режиссёр обнаружил в нём нетипичную комедийность. Автор сценария фильма Григорий Горин жаждал образа шута. Комедийность оказалась настолько нетипичной, что шут почти исчез. Персонаж Янковского, как обычно – человек серьёзный, скучноватый, с нелепыми ужимками и натянутым юмором. Его рисунок роли слишком прямолинейно, выпукло говорит о том, что герою нечем дышать, а глаза настойчиво транслируют связь с иными мирами. Думаю, Григорий Горин страдал от того, что шут не родился, поэтому так цеплялся хотя бы за последнюю возможность, за фразу финала: «Серьезное лицо ещё не признак ума». В финале осталась оговорка по Фрейду Янковского: «Умное лицо ещё не признак ума». Шута у Горина отняли. Умный актёр – Олег Иванович Янковский, инфернальный, он задыхается в советской (ой, германской) атмосфере. Какое шутовство? Не волнуйтесь, писатель. Какая общечеловеческая притча? Какая Германия восемнадцатого века?

Актёры произносят в фильме короткие реплики. Некоторые – множество коротких реплик. По большей части они безлики и бесцветны, жёстки и нейтральны, как царапины на стекле. Инна Чурикова, подавив фирменную «безуминку», являет в разных ракурсах красоты макияжа, и изображает «неожиданную» твёрдость, преодолевающую её обычную лиричность без берегов, не без признаков инфернальности. Лирическое безумие вырывается наружу, когда она говорит о том, что тоже летала на Луну. Здесь бы и дать мощный, нюансированный монолог о полёте, ан нет, опять коротко, опять царапина по стеклу, опять подавленная лиричность.

В фильме не чувствуется уверенной режиссёрской руки, «дирижирующей» актёрскими репликами. Актёры «выезжают» сами, на собственной точности или фальши, в разные пространства. Леонид Ярмольник «растворяется в персонаже» процентов на двадцать, порывисто, суетливо, хлопотливо изображая плачущее, истеричное, нелепое дитя, не убеждающее ни в чём. Ось структуры фильма – глаза Янковского, - выстроена нарочито. Вторую, соразмерную ось, старательно и органично растит Игорь Кваша, тонко играющий очарование конформизма. Какие цензурные ограничения, помилуйте? Этот дивный бургомистр – ода совку, в котором Мюнхгаузену нечем дышать. Как бы не прописывал Горин боль от загрызания маленьким человеком великого, Кваша всё неподражаемо разрушил, да ещё Броневой со своими «ушедшими в народ» накладными карманами. Актёры в фильме напоминают расбалансированный оркестр, отпущенный в вольницу заграничной командировки, где на фоне массовки солируют персонажи обаятельнее, тоньше, многограннее Мюнхгаузена. Да и сама изначальная сценарная идея Мюнхгаузена как шута, который делает двор мелким и ничтожным, предполагает не масштаб личности великого барона, а его шутовство. Даже великий шут двора не отрицает, он служит ему. И если герцог изначально обывательски ограничен, дабы не усложнять задачу Мюнхгаузену, то бургомистр бросает шуту вызов, став с ним вровень. Да и Марта сделала Мюнхгаузена Мюллером. Можно победить в войне Англию, но проиграть женщине, сдавшись без боя.

Актёры местами достигают трогательности, но без спазмов в горле, обаяния, но поверхностного, как в водевиле, Инна Чурикова вращает глазами, пытаясь взлететь, но ей не дают.

Олега Янковского долго не утверждали на роль шута, поскольку считалось, что ему соответствуют героические роли. Что они имели в виду под «героизмом»? Какие роли из фильмографии Янковского можно назвать героическими?

Культовый, знаковый фильм, разошедшийся на цитаты. Его культовость была возможна только в СССР. И подогревается долгие, долгие годы бесконечными репортажами, обзорами, интервью, памятниками, вымыслом, враньём, которые уговорили всех, что произведение – великое.

Памятник попытке робкого шутовства, с реверансами основам. Советское телекино. Какое удушье, такой и глоток воздуха.

Latest Month

January 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Gilbert Rizo